Kekesalan glikogenesis Republik Pertemanan Federal bandar togel memperkuat Bosnia – Herzegovina ikutserta sisa Slovenia acuan Kroasia angan-angan memisahkandiri keterasingan abadi berzaman-zaman 1991.Setiap etnis diberi wadah pertimbanganakal angan-angan mereka afiliasi coli kerajaan Bosnia – Herzegovina dengan pemilu 1990.

Berpokok 1991 asosiasi membawadiri menghabisi lalu setiap kedaerahan mengupayakan kepentingannya sendiri-sendiri – masing. Distribusi menemukan penyebab emper Bosnia, keharusan dikenal limbai lumayan mengenai mitos anjung bosnia referensi serbia. Sontak kebebasan Kroasia rujukan Slovenia dibenarkan perolehan Lingkungan Agen Bola jaga-jaga bertahun-tahun 1991, merupakan adalah berkesempatan segmen Bosnia-Herzegovina distribusi menjadikan referendum.

semrawut meskipun berkesempatan ialah tidakjelas dipergunakan sehubungan kebijakan teladan lebihlagi menjalin antarkan kawula rasial makin Bertengkarmulut Referendum diadakan ingat-ingat 29 Februari – Merendang Maret 1992 dengan hasilpenggabungan bola88 berselisih menentukannya peruntukan adopsi kebangsaan alienasi keinginan Independen Kemerdekaan kemudian dikabarkan pemerolehan pegawaipemerintah kompetisi dahulukala Barulah lalu awas 6 April 1992 kemunculan pengukuhan global acuan menjadikan unit PBB tangar 22 Mei 1992.

A warm welcome: the Siberian reindeer herders opening their tents to tourists / Теплый прием: сибирские оленеводы открывают свои палатки для туристов


For two days and two nights, I sit on a train from Moscow. We pass Sob station, slip over the Arctic Circle, and roll in towards Salekhard, the capital of the Yamalo-Nenets autonomous region. I switch into a six-wheeled truck. We cross the mouth of a frozen Ob – there are no bridges this far north – before heading north for the Yamal Peninsula, an oil- and the gas-rich strip of land reaching up like a finger towards the Pole. My destination is a camp of indigenous Nenets reindeer herders in the Arctic tundra where the Urals, which divide Europe from Asia, fade out into flatlands

scoured by storms.

This Russian version of adventure tourism – an opportunity just beginning to arrive in this remote swath of backcountry – has a certain style. Our Russian-made Trekol could belong to a polar Mad Max: an all-terrain vehicle with tubeless tires that is also amphibious (necessary in case a river’s frozen surface gives way). This happens once on our journey, the sensation of falling through splintered ice into a slow-moving current makes me think of falling into a cloud. I am glad for the Trekol’s capabilities. If something goes wrong up here, there aren’t easily accessible rescue services to pull you out. Hence the abandoned skeletons of iron – diggers, lorries, trucks – that lie in snowdrifts on the edge of the only road. It gets lonelier the further north we go until we peel off and drive across the open snow.

For the first few hours, a blizzard gusts around the Trekol’s cab. It feels like I am stuck inside a ping-pong ball. Then the weather changes, and the sun turns into a pale disc haloed with ice crystals. The sky becomes a soft Dutch blue. Even the bog looks charmed, strung with hoar frost and pools of frozen cobalt. We stop for a while to take in the silence, which is deep and wide. I can hear the trill of the wind on brittle branches. We watch a fox lope across the tundra’s bald crust, where the footprints of white ptarmigan look like stars. When I clap my hands, a score of these small grouse takes to the air, bursting like a firework’s spangled tail. We haven’t encountered anyone for a while when our destination emerges out of the nothingness. A church, its profile like Disney’s castle, stands on a small rise in the tundra. Around it is seven small chapels, a cluster of cottages and a “chum”, or traditional nomad’s tepee, where I will stay for the next four nights. There is a lake, too, so I am told. It is hard to see where the water begins and ends, but it is there, like a hidden moat beyond the golden crosses of the wooden church. The settlement, about 25km from Laborovaya, the closest village, is called “Land of Hope”. Here, Anna Pavlovna Nerkagi, an award-winning Russian author, and educator runs an orphanage and school for the local reindeer herders, or Nenets, which is the indigenous community to whom she belongs.

Anna Pavlovna is a curious mix. She can quote Dante, Goethe, and Byron. She has a stern manner, but also a Pied Piper effect on the Nenets children, who gather around her skirt. She is a staunch defender of her people’s traditional way of life – a tiny force of nature, no taller than my shoulder – as well as a devout Christian, whose proselytizing work led to the construction of the community’s church in 2010. “You have heard of Armageddon?” she asks; “This place will survive it.”

Her comment catches me off guard. When I was told about this pioneering trip by Intrepid Travel, the Melbourne-based company launching tours to Yamal, no one mentioned God. I assumed I would hear the beat of the shaman’s drum, not talk of saints. It was my own exoticising ignorance, for it turns out I am a century or more too late. The Tsars sent missionaries. Then the Nenets got pulled into line by Stalin, who effectively wiped shamanism off the face of Siberia, from Baikal to the Bering Strait. The Nenets’ reindeer herds were collectivized, and their children sent to city boarding schools where they were taught in Russian rather than their indigenous language.

Meanwhile, in 1947, Stalin tried to open up the region’s resource wealth, or at least lay the foundations to make the Far North pay. He conceived the idea of a railway linking Salekhard to Igarka, some 1,200km further east along the Arctic Circle. By the time Stalin died in 1953, so many thousands of prisoners had perished in the building of it, the track became known as the Dead Road. With Stalin gone and only 700km of track laid, the plan was abandoned. But despite the railway’s failure, the region’s extractive industries have since boomed; in the 1970s, Salekhard was tarmacked, with the population now about 45,000.


Like indigenous groups from Congo to Canada, the Nenets have struggled to find a place in this muddled, rapidly modernizing world; their ancestral roaming country has been compromised by development, but they also benefit from the advantages of education and resources that wealth brings. I can see this tension in a picture a child has drawn at a Nenets boarding school I visit in Salekhard, where they are now taught in their local language. The painting shows a reindeer, an oil tanker, pipes, and a polar bear looking lost on an iceberg. To some Nenets, the tundra is a cruel climate they will leave behind; anthrax, which comes and goes, can wipe out their herd in a single season. To others, the change from nomadism to the city descends into alcoholic chaos. Modern Russia offers Nenets opportunities for successful urban careers, but Pavlovna’s endeavors present an alternative. She provides a home, security, and education to a 45-strong community of herders, including six orphans, where they can learn traditional lore. This is the world Pavlovna is slowly opening to tourist visits in the hope she might generate a microeconomy in the tundra – and more Nenets might stay. Her first paying guests arrived earlier this year and her optimism is tangible if also measured: “Hope doesn’t have the same juice, the same weight, in the Nenets language,” she says.

Pavlovna certainly makes no compromises for outsiders, and though the challenges are greater in winter (my visit is in March), summer’s warmth brings out the tundra mosquito, which is not to be underestimated. Visitors are welcome to observe, but not to alter the way the Nenets live by asking for more than the Nenets have to give. There is a complete lack of comfort, with the only place for ablutions a banya, or Russian bath-house, managed by a former alcoholic Pavlovna has taken into her care. There’s no fresh coffee in the morning, which is the simplest difference in our two cultures, but one I find hard to bear. Instead, we start each day by discussing the temperature, the mercury quivering between 20C and 40C below. We light the stove in the chum and reluctantly pull ourselves out from under bundles of fur, which smell of sap and smoke. A block of ice is melted to make tea. The butter is a frozen lump. We eat it in chunks, with spoonfuls of berries soaked in sugar, on thick cuts of bread.

Pavlovna functions as our guide, accompanied by a pet duck, and her brother, Ivan Pavlovich Nerkagi. A couple of Pavlovna’s adopted children – more than 30 over as many years – prepare our meals, which comprise raw or salted fish, or reindeer meat. One of her older nephews drives the snowmobile, which pulls a long sled. After sitting on it for hours, I find the sound of the sledge-runners flying over the icy crust be calming. We fish for grayling by drilling a hole in the ice, where we lose a metal pike; the tool slips under the surface like a splinter beneath the skin. Our fishing rod is the handle of a slotted spoon. We take the Trekol into the Gornokhadatinsky National Reserve, where we encounter a herd of musk ox. Forty kilometers further north, we help round up the reindeer and have tea in another chum; in our honor, the family opens up their “Lefard” English porcelain tea set, which is about their only modern possession (the other, a satellite TV). The family moves with the head five or six times each winter before settling in one place for summer calving.

Back at camp, I dip in and out of community life – visiting the school, hanging out in the kitchen, watching the Nenets girls sew. “I don’t want our customs to blow in the wind,” says Anna Andreevna Laptander, a Nenets adopted by Pavlovna aged 11 (when her father had died of tuberculosis and her mother could no longer cope). “We want the next generation to take this economy we have got, and survive within it.” Anna Andreevna, now a teacher, calls the city “a cage”; “the tundra is where I belong,” she says.


At first, my liking for this place is aesthetic. There is an innate elegance to the way the Nenets live, from the balletic curl of the lasso as they catch their herd to the thin pole of Rowan they use to guide the reindeer. The Nenets children wear hooded capes that frame their heads in balls of soft fur. The men’s long, thigh-high boots are gartered in colorful bands strung with pom-poms, while the women wear richly embroidered coats of reindeer skin that fall to just below the knee. As for Pavlovich, the old man of the tundra, he looks like something out of The Hobbit, with his cassock and leather belt strung with knives and a pouch of snuff. He is very short, with a broken smile, his inscrutable manner only broken once during our trip, by the sudden sound of tumbling snow. An avalanche, he says, recently took out a large part of his herd.

He tells us stories about the Sihirtia – a mystical indigenous people the Nenets pushed off the land until they took to living underground.

“How small?” I ask.

“Very small,” he says. “Much smaller than me.”

I ask when they were last seen.

“Best to ask Anna Pavlovna,” he says; “My main thing is fishing and reindeer.”

Pavlovna shows me a stony hill, which she says marks the secret entrance to the Sihirtias’ chum. She describes them as trolls, as magical people who keep their treasures hidden. I ask how the Sihirtia story squares with her Orthodox belief. These sacred rocks are the Sihirtias’ unfinished altars and churches, she says.

Her brother takes us to a cliff-edge at the head of a long, high valley. I look into its depths, over a canopy of firs festooned with snowy baubles.

“I have been to the end of the world,” says Pavlovich, describing journeys north to the Kara Sea, which washes the tip of the Yamal Peninsula, “but I have never been to Moscow.”

Later that day, I hear him call European Russia “the mainland”. Yamal isn’t an island, but in its isolation, it might as well be. The reach of silence is total, except for the crackle of breaking the ice, or birds moving in the sky. There is a beauty here, a presence almost, that not even Stalin could stamp out while he was purging Siberia of shamanism. The tundra sparkles under a pink dusk. I listen to the church bells ring, and the patter of feet running for the evening service. I don’t join them but walk out alone to the edge of the camp.

Everything is blanketed in white. The hunched mounds are dogs. The tundra is skinned with ice, its long grasses festooned with frost. I watch the sun fall, and the torn cloud turn silver with the moon’s glow. Out here, the distant constellations feel closer than they do at home, the scale of the Arctic drawing me out of myself and the society to which I belong, to make me think a little differently about who is big and who is small.


В течение двух дней и двух ночей я являюсь пассажиркой идущего из Москвы поезда. Мы проезжаем станцию Собь, пересекаем Северный полярный круг и движемся дальше в сторону Салехарда – административного центра Ямало-ненецкого автономного округа. Там я пересаживаюсь на шестиколесное транспортное средство. Мы по льду пересекаем устье реки Оби – здесь, на далеком севере, мостов нет – и направляемся на север в направлении полуострова Ямал. На этой территории много месторождений нефти и природного газа, а по форме полуостров Ямал напоминает палец, указывающий на Северный полюс.

Цель моей поездки – лагерь местных ненецких оленеводов в арктической тундре, расположенный в том месте, где Уральские годы, отделяющие Европу от Азии, переходят в равнину, продуваемую мощными ветрами. Эта российская версия приключенческого туризма – подобная возможность только начинает появляться в такого рода удаленной местности – имеет свой определенный стиль. Передвигаемся мы на автомобиле «Трэкол» российского производства, который вполне подошел бы для полярной версии «Безумного Макса». Это внедорожник с бескамерными шинами низкого давления, а еще он обладает амфибийными качествами (это необходимо в том случае, если лед на реке провалится). Однажды так и случилось в ходе нашей поездки, когда мы, проломив лед, оказались на поверхности медленно текущей реки. В тот момент мне показалось, что мы упали на какое-то мягкое облако. Я рада, что «Трэкол» обладает такими возможностями. Если случится что-то непредвиденное, то спасателям будет нелегко сюда добраться и оказать вам помощь. Поэтому здесь, в сугробах по обочинам единственной дороги, можно увидеть немало железных остовов – канавокопатели, разного рода грузовые автомобили.

Местность становится все более безлюдной по мере продвижения дальше на север, и, наконец, мы съезжаем с накатанной дороги и начинаем передвигаться по снегу. В течение первых нескольких часов поездки вокруг «Трэкола» возникают снежные вихри. Создается впечатление, как будто находишься в центре шарика для пинг-понга. Затем погода меняется, а солнце превращается в бледный диск в сиянии ледяных кристаллов. Небо становится серовато-голубым. Даже болотистая почва выглядит очаровательной – она покрыта серебристым инеем и крупными пятнами застывшего кобальта.

Мы останавливаемся на некоторое время для того, чтобы почувствовать тишину. Это молчаливое пространство глубокое и широкое. Я слышу, как позванивают ветки на ледяном ветру. Мы видим, как лиса пробирается по голой тундре, а следы белой куропатки выглядят как звезды. Когда я хлопаю в ладоши, стайка этих небольших птиц резко поднимается в воздух, как искры фейерверка.

В течение некоторого времени мы никого не встречаем на своем пути, а затем перед нами неожиданно возникает цель нашего путешествия. Это расположенная в тундре на небольшом возвышении церковь своими очертаниями напоминает замки из фильмов студии «Дисней». Вокруг нее расположились семь часовен, несколько небольших домов, а также чум – то есть традиционный вигвам кочевников, где мне предстоит провести следующие четыре ночи. Здесь есть еще озеро, как мне говорят. Но сложно определить, где начинается и где кончается вода, но оно находится здесь – как скрытый крепостной ров позади золотистых крестов деревянной церкви. Это стойбище, получившее название «Земля надежды», расположено примерно в 25 километрах от ближайшего поселка-фактории Лаборовая. Здесь Анна Павловна Неркаги – она является российским писателем и педагогом – руководит работой детского дома и школой для местных оленеводов, или ненцев – это представители коренного населения, к которым принадлежит и она сама.

Анна Павловна представляет собой странную смесь. Она цитирует «Дон Кихота», Гете и Байрона. У нее суровые манеры, однако она завораживающее действует на собравшихся вокруг нее ненецких детей – как герой одной сказки, играющий на своей дудочке. Она является активным сторонником сохранения традиционного образа жизни своего народа – сама она совсем небольшого роста, не выше моего плеча, – а также набожной христианской, и именно ее работа по привлечению в лоно христианства новых членов привела в 2010 году к строительству местной церкви. «Вы слышали об армагеддоне?– спрашивает она и добавляет – Это место его переживет». Ее замечание застало меня врасплох.

Когда мне впервые рассказали об этой необычной поездке на Ямал в расположенной в Мельбурне туристическом компании «Intrepid Travel», никто не говорил о Боге. Я полагала, что услышу звуки шаманского барабана, а не разговоры о святых. Это было моим собственным незнанием экзотики, поскольку оказалось, что я отстала на целый век, а, может быть, и больше. Царь направил туда миссионеров. Когда Сталин построил всех ненцев по линейке, он, по сути, стер шаманизм с лица Сибири – от Байкала до Берингова пролива. Ненецкие стада оленей были коллективизированы, и их дети направлены в школы-интернаты, где преподавание в большей степени велось на русском, а не на местном языке. А в 1947 году Сталин захотел получить доступ к богатым природным ресурсам этого края или, по крайней мере, он попытался заложить основы того, чтобы Крайний север начал приносить доход. Он предложил идею строительства железной дороги, связывающей Салехард с Игаркой – городом, расположенным примерно в 1200 километрах к востоку вдоль Полярного круга. К моменту смерти Сталина в 1953 году погибли многие тысячи заключенных, работавшие на ее строительстве, и поэтому она получила название «Мертвая дорога». Когда Сталин умер, было построено всего 700 километров железнодорожного пути, и тогда от дальнейшего строительства было решено отказаться. Однако, несмотря на неудачу со строительством новой ветки, добывающие отрасли с того времени процветают в этом регионе. В 1970-х годах в Салехарде появились дороги с асфальтовым покрытием, а сегодня население города составляет около 45 тысяч человек.

Как и другие туземные жители на пространстве от Конго до Канады, ненцы пытаются найти свое место в этом запутанном и быстро модернизируемом мире. Та территория, по которой кочевали их предки, оказалась затронутой процессом развития, однако они тоже получили выгоду от образования и ресурсов, связанных с благосостоянием. Я вижу это напряженность на рисунке, сделанном ребенком в ненецкой школе-интернате, в которой я побывала в Салехарде и в которой теперь ведется преподавание на местном языке. На нем изображен оленевод, нефтяной танкер, трубы, а также белый медведь на айсберге. Некоторые ненцы считают, что в тундре слишком суровый климат, и покидают эти места, тогда как появляющаяся время от времени сибирская язва способна за один сезон уничтожить все их стада. Для других ненцев переход от кочевой жизни в город заканчивается алкогольным хаосом. Современная Россия предлагает ненцам возможности для успешной городской карьеры, однако деятельность Павловны обеспечивает возможность альтернативного варианта. Она предоставляет жилище, безопасность и образование примерно 45 оленеводам, в том числе шести сиротам – все они могут получить у нее традиционные знания. Это тот мир, который Павловна постепенно открывает для туристических посещений в надежде на то, что ее инициатива поможет ей создать в тундре небольшое предприятие – и, возможно, больше ненцев останутся в своих родных местах. Ее первые платные гости приехали в начале этого года, и у нее появился оптимизм, хотя и умеренный. «Слово „надежда» не имеет такую же основу и такой вес в ненецком языке», – говорит она.

Павловна, естественно, не делает никаких компромиссов для посторонних, хотя вызовы становятся более серьезными в зимний период (мой визит состоялся в марте), а в теплый летний период в тундре появляются комары, и эту проблему не следует недооценивать. Посетителям разрешается все осматривать, однако они не могут изменить образ жизни ненцев и просить у них больше, чем они могут дать. Здесь нет никакого комфорта, за исключением места для омовения – русской бани, работой которой руководит бывший алкоголик, которого Павловна взяла под свою опеку. По утрам нет никакого свежего кофе, и это самое простое различие в наших культурах, однако оказалось, что смириться с этим мне было трудно. Вместо этого каждый день начинался у нас с обсуждения температуры, а показания термометра колебались в пределах от минут 20 до минус 40. Мы разводим огонь в печке и неохотно выползаем из-под нескольких слоев елового лапника, пахнущего древесными соками и дымом. Кусок льда растапливается для того, чтобы сделать чай. Масло затвердело от мороза. Мы едим его кусками вместе с засахаренными ягодами на толстых ломтях хлеба.

Павловна выступает в качестве гида, а помогает ей домашняя утка и ее брат Иван Павлович Неркаги. Пара усыновленных Павловной детей – всего их более 30 – готовят нам еду, состоящую из сырой или соленой рыбы и оленьего мяса. Один из ее более взрослых племянников управляет снегоходом с прикрепленными к нему длинными санями. После многих проведенных в этом прицепе часов я нахожу успокаивающим звук саней, движущихся по ледяному насту. Мы пытаемся поймать хариусов через проделанную во льду лунку. Наша удочка представляет собой часть выдолбленной ложки. На «Трэколе» мы едем в Горнохадатинский природный заказник, где встречаем стадо овцебыков. А проехав еще 40 километров, мы помогаем поймать оленя и пьем чай в еще одном чуме – в нашу честь хозяева достают английский чайный сервиз Lefard, который, судя по всему, является их единственной современной вещью (еще у них есть спутниковое телевидение). Зимой эта семья переезжает пять или шесть раз, а затем выбирает место для летнего отела.

Вернувшись в лагерь, я погружаюсь в жизнь этого сообщества – посещаю школу, торчу на кухне, наблюдаю за тем, как занимаются вышиванием ненецкие девушки. «Я не хочу, чтобы наши традиции были унесены ветром», – говорит Анна Андреевна Лаптандер, ненка, удочеренная Павловной в возрасте 11 лет (в то время ее отец умер от туберкулеза, а ее мать уже не могла одна справиться). «Мы хотим, чтобы следующее поколение продолжило наше дело и выжило с его помощью», – добавляет она. Анна Андреевна теперь работает воспитателем и называет город «клеткой». «Тундра – это мое место», – говорит она. Сначала мне нравится этот край из эстетических соображений. Существует какая-то внутренняя элегантность в том, как живут ненцы – от балетных спиралей лассо, с помощью которого они ловят олений, до узкого ствола рябины, который они используют для управления стадом. Ненецкие дети носят накидки с капюшонами, которые превращают их головы в пушистые меховые окружности. Мужчины носят тонкие и высокие сапоги, подвязанные разноцветными лентами с шариками, тогда как женщины надевают обильно украшенные вышивкой шубы из оленьей шкуры, спускающиеся чуть ниже колен. Что касается Павловича, этого старика из тундры, то он иногда выглядит как персонаж из книги «Хоббиты» – в своей сутане с кожаным поясом, увешанным ножами и кисетами с табаком. Он очень невысокого роста, у него кривая улыбка, а его непроницаемость была нарушена всего один раз во время нашей поездки, и произошло это под воздействием звука падающего снега. Недавно снежная лавина накрыла все его стадо, говорит он. Он рассказывает историю о сихиртя – коренном народе, представителей которого ненцы вытеснили с этой земли и заставили жить в подземелье. «Они невысокого роста?» – спрашиваю я. «Очень маленькие, – отвечает он. – Намного меньше меня». А когда их последний раз видели, спрашиваю я. «Лучше спросите об этом Анну Павловну, – говорит он. – Моя главная работа – рыбалка и олени». Павловна показывает мне каменистый холм, который, по ее словам, служит входом в чум сихиртя. Она называет их троллями, загадочным народом, скрывающим свои сокровища. Я спрашиваю ее о том, как история с сихиртя уживается у нее вместе с христианской верой? Эти священные холмы являются незавершенными алтарями и церквями, говорит она. Ее брат приводит нас к крутому обрыву у начала большой и расположенной на возвышении долины. Я вглядываюсь в ее глубину поверх хвойных деревьев, украшенных снежными шарами. «Я уже побывал на краю света, – говорит Павлович, описывая свою поездку на север к Карскому морю, омывающему оконечность полуострова Ямал. – Но в Москве я еще не был». Вечером я слышу, как он называет европейскую часть России «материком». Ямал не является островом, но его изолированность, вероятно, позволяет так говорить.

Тишина здесь полная, а нарушается она лишь треском ломающегося льда или птицами в небе. Здесь такая красота, такая таинственность, что даже Сталин не смог ее уничтожить, пытаясь очистить Сибирь от шаманизма. Тундра вся сверкает в розовых сумерках. Я слышу звон церковного колокола и звуки шагов – это люди спешат к вечерней службе. Но я не присоединяюсь к ним, а иду одна к краю лагеря. Все здесь покрыто снегом, как белым одеялом. Попадаются небольшие холмики – это сгорбившиеся собаки. Вся тундра покрыта льдом, ее высокие травы украшены морозом. Я смотрю на закат солнца, и разорванное облако становится серебристым в лунном свете. Здесь далекие созвездия кажутся ближе, чем дома, а масштабы Арктики выводят меня за пределы меня самой и того общества, к которому я принадлежу, что позволяет мне несколько по-другому думать о том, кто большой, а кто маленький.

Автор: Sophy Roberts

Источник: Financial Times

Подпишитесь на еженедельную рассылку GuruEnglish Weekly
Получайте бесплатные учебные материалы по английскому языку
УжасноПлохоХорошоНормальноОтлично (Пока оценок нет)
Запишись на бесплатный урок английского в Skyeng
Составим персональную программу и подберем преподавателя
  • 420
    Преподавателей в штате
  • 4 500
    Учеников учатся сейчас
  • 340 000
    Уроков успешно проведено

Отправьте свои контактные данные и мы свяжемся с вами.